Поиск
90646770 (235x265, 20Kb)

 

Холдор Вулкан

Член Союза Писателей Узбекистана

Ночная метель

(Посвящается моей внучке Дильнозе)



Бедные деревья, как птицы в клетке,
Бились, теряя перья, поредели.
И как свои давные, далекие предки,
Они в метели сильно поседели.

А двуногие спят в хижинах и бредят,
По поясь в снегу визжит трава.
Деревья в окна с ужасом глядят,
С треском горят  в камине дрова.



09/01/2017.
11:02 ночи.
Канада, Онтерио.

 

 
90646770 (235x265, 20Kb)

Холдор Вулкан

Член Союза Писателей Узбекистана

У этой повести есть волшебная сила. Если вы начнете читать эту книгу, то не сможете остановиться.Повесть просто затянет вас к себе как зыбучие пески в пустыне и поглащает. Читайте и наслаждайтесь.

С уважением, Х.В.

Отрывок из любовной повести Холдора Вулкана "Листопад"


- К сожалению, Вы пока не найдете моего романа в книжных магазинах страны. Но есть надежда, что его опубликует одно крупное издательство, с которым я подписал контракт. Да, писатели тоже люди, и у них тоже есть семья, дети. То есть им тоже нужны деньги. Но я пишу в основном не для публикации. Мне ни с чем сравнить наслаждения, которое я получаю, когда пишу свои произведения. Люблю рыбалку, одиночество и тишину. Спать ложусь поздно, но просыпаюсь на рассвете, когда другие спят сладким сном, и в тишине прислушиваюсь к звонким утренним трелям недавно проснувшихся птиц. Улицы безлюдны. Если не считать птичий гам, то можно считать что вокруг царит тишина. Воздух прохладный и чистый. В такие часы кажется, что сознание углубляется, и разум становится прозрачный, словно зеркало. Потом выходишь во двор и, сидя на ступеньках деревянной лестницы своей хижины, внимаешь прохладной тишине, наблюдая за медленно и постепенно бледнеющим горизонтом, который пестреет полосами, словно порванная шелковая женская ночная рубашка бледно желтого цвета. Из далеких клеверных полей доносятся голоса диких перепелок: Вывык!Вывык! Бытбылдык! Бытбылдык! Тут начинается перекличка петухов. Издалека еле доносится дробь барабанов и надрывный плач сурная (восточный деревянный духовой музыкальный инструмент), зазывая людей на бесплатный свадебный завтрак, куда может приходить любой человек, без приглашения.-Ыггогго! -ыггогго -гогу гого! звучат звуки карная и дробь барабана типа Гамба гамбл -гамбла гамбл!Эти далекие звуки не нарушают тишину, наоборот, украшают ее своим присутствием. Особенно когда ты с кетменем на плече идешь по утренней тропе, заросшей с двух сторон высокой травой, начинает сверкать алмазом утренняя роса, и с восходом солнца, заливаясь, поют жаворонки над полем. Ты остановишься с улыбкой на устах, чтобы слушать радостные песни этих птиц, которые поют. Ты слушаешь их песни, и тебе не хочется уходить. Потом с приподнятым настроением зашагаешь дальше, как говорят, семимильными шагами. Хорошо, что есть поле, к моему счастью. Если бы мне предложили работу в каком-то многолюдном городе и назначили заработную плату в размере пять тысячи долларов США в месяц, то я все равно не смог бы жить и работать там долго. Я бы умер прямо у рабочего станка от тоски по широким полям и по родному селению, постепенно худея, теряя дар речи как одичалый человек. Без полей, я как дельфин без моря. Люблю немой полет белых бабочек, которые трепещут над тропинками, безмолвно гоняясь друг за другом. Полет белых бабочек - это живое изображение тишины, которое художники не в силах изобразить в своих картинах. Я долго работаю на поле, стуча кетменем, и сажусь не для того, чтобы отдохнуть, нет. Для того чтобы стряхнуть сапог, в который попал комок. Я снимаю сапог с ноги и начинаю его трясти, держа его как трубу буржуйки, которую очищают зимой от копоти. Между тем, я слышу далекий и печальный голос одинокого удода и замираю с сапогом в руках: "Пупупуп! Пупупуп! Пупупуп! Пишшшшш!"."Пупупуп! Пупупуп! Пупупуп! Пишшшшш!". Я слушаю плач удода, замерая. Потом надеваю сапог и снова, продолжаю работать. Я раньше думал, почему мне всегда хочется плакать, когда услышу голос удода на полях. Потом понял, что это голос, оказывается, связан с моим детством, и он напоминает мне те далекие годы, когда я ходил на поле вместе с моей покойной мамой. Смутно помню тот полевой стан с камышовой крышей, высокие тополя и огромные ивы, в тени которых мы, дети, играли. Рядом журчала прозрачная чистая вода в арыке. На ветвях высоких тополей сотни воробьиных гнёзд, рыжую солому которых трепали ветры. Воробьи хором шумели, оглушая окрестность. А как шумели эти тополя и ивы на вольных ветрах! Няньки привязывали арканы гамаков на стволы тополей и, уложив в эти гамаки малышей, качали их, громко напевая колыбельную. За полевым станом - поля. На полях работали женщины, сверкая вдалеке остриями своих кетменей. Я до сих пор скучаю по этим полям, по тутовым деревьям с моршнистыми стволами похожими на ноги слона. Скучаю по тем высоким тополям, по ивам, по шуму и гаму воробьиных стай, и даже скучаю по запаху обработанных пестицидами семян хлопчатника, которые лежали в яме. Как ни странно, запах пестицидов - это тоже запах моего детства. Каждый раз, когда думаю об этом, слезы появляются в моих глазах. Почему, не знаю, но это так. Тот полевой стан и деревья, те люди давно исчезли. Но они живут на полях моих воспоминаний, и никто не может их убить и разрушить. С такими мыслями я снова приступаю к работе. Работаю, работаю, и вдруг снова останавливаюсь, выпрямляя спину, и прислушиваюсь к голосу кукушки, который доносится со стороны берегов, где растут маслины, которые расцвели. Приятный запах цветущих маслин разносят по полю пьяные ветры. О, видели бы Вы тот момент, когда я возвращаюсь с поля на фоне пылающего заката! Я иду усталый, но с хорошим настроением по знакомой до боли тропе, заросшей с двух сторон высокой травой, отгоняя назойливых комаров. Пока я пересекаю поле, тихо опускается вечер, и начинает смеркаться. Я иду по тропе, шагая с кетменем на плече. Но не без остановки, конечно. Останавливаюсь только, чтобы понаблюдать за луной, которая медленно поднимается из-за горизонта, тихо освещая хлопковые поля. Глядя на поднимающуюся луну, прислушиваюсь к пению сверчков, которые хором и ритмично стрекочут, но самих их не видать. А луна сияет самозабвенно. Там, над селением на небосводе, мерцают несметные звезды. Я приковываю свой взгляд на созвездие Большая Медведица, похожее на хрустальный черпак. А там - Малая Медведица. Я стою и никак не могу отвести взгляд от небесных светил. Я дехканин. Работаю и на другом поле, на поле литературы. Я сею семена доброты в сердца людей. Я знаю, что эти семена когда-нибудь обязательно вырастут и дадут свои плоды, которые принесут удовольствие и радость всем людям планеты. Напоследок я бы сказал так: для меня творчество - это жизнь. А жизнь - это творение, то есть тоже творчество, творчество Всемогущего БОГА - подытожил свой рассказ писатель Каландар Хазрат Ибн Абдельфаттах.
- Ндааа, я никогда не думала, что когда-нибудь встречу такого живого писателя, как Вы, да еще здесь, на берегу реки. Если честно, я восхищена Вашими рассказами - сказала Хуршида. Тут на поверхности береговых вод начал дергаться поплавок удочки писателя Каландара Хазрат Ибн Абдельфаттаха и, взволновав его, исчез под водой. Писатель Каландар Хазрат Ибн Абдельфаттах начал быстро заматывать леску в барабан и скоро над водой показался горб рыбы, которая нервно трепетала, желая избавиться от крючка. Но ей это не удалось. Каландар Хазрат Ибн Абдельфаттах вытащил рыбу из воды и, освободив ее от крючка, бросил на берег, где стояла Хуршида. Она даже испугалась и отскочила назад, насмешив при этом писателя Каландар Хазрат Ибн Абдельфаттаха. Они смеялись и радовались, с восхищением глядя на рыбу, которая от нехватки воздуха широко открывала и закрывала рот, конвульсивно дергаясь, корчась и вытаращив не смыкающие круглые, красные глаза без ресниц, пачкая свои серебристые чешуи песком.

 

0_c3d3f_4c0c2109_XL (700x462, 134Kb)

 

 

Холдор Вулкан

Номинант международных литературных премий "Наследие", "Писатель года 2015" и "Поэт года 2015".

 

Ernest Hemingway (1899-1961).  (Anthony Potter Collection/Getty Images)

Улыбка Хемингуэйя



Многим известно, что великий американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии Эрнест Миллер Хемингуэй написал самый короткий рассказ в мире, употребляя всего лишь несколько слов.

Вот текст этого уникального рассказа:

Фор сел: Беби шуйс, невер юзд.


Это в переводе на русский язык звучит примерно так:

Продается детская обувь, совсем новая.


Некоторые, читая этот рассказ, могут подумать, мол, ничего тут осебенного, рассказ как рассказ. Короткий, экспериментальный, что тут удивительного? и пойдут дальше пасти свои ненасытные глаза на бескрайных лугах мировой литературы.


А если читать и поразмыслить нимного над этим произведением, то человек в этом рассказе увидет такую картину, что он замрет от удивления, теряя дар речи на какое то время перед таинственном волшебством слов.То есть те слова, которые использовал тугой скупостью Эрнест Хемингуэй в своем рассказе, вскакивают пружиной, открывая шкатулку, и зазвучит дикая  печальная музыка бытия и восторг медленно приобретает очертание, оживляясь в зловещем синем сумраке воображения.


Эти ключевые слова откроет читателю переплет книги, как гигантскую вороту, где он может читать, толкуя по разному, такие истории, что такое не вмещалось бы даже в многотомные  рыцарские романы средневековья.
Давайте, попробуем расшифровать вместе этого уникального короткого рассказа Эрнеста Миллера Хемингуэйя.



1. Почему человек вдруг выставляет на продажу совсем новую детскую обувь?Может он купил эту обувь для ребенка, который еще не родился.Но ребенок так и не появился на свет и человек к этому времени постарел. Потом он хотел, чтобы ею обулся другой ребенок, чем ей лежать где то, напоминая ему о его не осушествившей мечты, о ребенке, появление которого он долгие годы ждал.



2.Однако, странно.Почему он продает эту обувь?Почему не отдает просто так, даром, в качестве гуманитарной помощи нуждающимся?Может он испытывает такую острую нужду, что готов продать даже детскую обувь, чтобы найти денег на пропитание?Может он безжалостный мелкий воришка, кои не брезгает воровать даже обувь детей на детских площадках или из садиков?Ах, все ясно!Он алкаш и ему срочно нужны деньги на покупки бутылки вина или водку.То есть жена его не дает... ну деньги я имею в виду на выпивку и он решил украсть обувь своего собственного ребенка и выставил таким образом ее на продажу.



3.Есть еще один, страшный вариант.А что если у этого человека умер любимый ребенок, который заболел лейкомией а он день и ночь сидел на табуретке, рядом с его кроватью, разговаривая с ним и всячески подбадривая его, мол, не переживай, сынок, скоро выздоровишь. Вот, мама твоя приобрела для тебя новую обувь.Глянь, какие они красивые.Вот как только выздоровишься, наденешь их и мы поедем домой... А ребенок говорит ему: -спасибо, отец.Вот выздоровлюсь и надену их и буду играть ребятами в футбол во дворе...



-Да, сынок, да... -говорит он и тяжело глотнув гореч, который застрял в его глотку как камень, обрачивается в сторону и тайно утирает слезы с глаз в подол своего халата.А потом его бедный ребенок умирает.Он зарыдает, целуя в бледный лоб бедного мальчика, целует его руки и тощие ноги.Особенно дико завоет, увидев ту новую обувь, которая осиратела, даже не успев одеть ее умершый ребенок, который так мечтал их носит.



4.Снова не клеется.Ну, ежели у человека умер ребенок, почему он выставляет его обувь  на продажу, вместа того, чтобы сохранить ее как память о своего любимого сына?



5.Ах, черт побери, почему мы сразу не догодались то а?!Ведь он башмачник!Сапожник, который шьет детскую обувь!..


И так бесконечно, по разному можно трактовать, толковать короткий рассказ великого писателя ХХ века Эрнеста Миллера Хемингуэйя.

Я пишу эти слова и чувствую, что хитрый Хемингуэй улыбается в своем гробу.

 

 

 

 

10/02/2015.

6:00 вечера.

г.Бремптон, Канада.

 

Америка ёзувчиларининг кийинишлари одми, содда ва табиий.

Бизнинг тамонларда язувчи шохерлар пўрим кийиниб, оқ кўйнакка қизил латтахочланни тақиб, соқол - мўйлабини бир кунда беш мартадан таглаб қириб, қиртишлаб, аккуратный бўп, оламшумул асарланни ёзиб, она ватан омборига арғумон этадилар.


 

 

Холдор Вулкан

Член Союза писателей Узбекистана



ОДалекие огни

(Повесть в мемуарах)






Детство


Я задумчиво смотрел на падающий снег. Он падал, кружась, то торопливо, то тихо. Крупные белые снежинки, кружились в воздухе, словно пушинки пристреленных лебедей, собравшихся улететь на юг. Снег падал так красиво и так густо, что я едва различал деревянный забор, стройные березы, кафе под названием "У Ахмеда" и частную лавку, которая в народе называлась "Камок", где торговала продуктами добрая дунганка по имени Халима.
Я здесь жил, днем убирал снег, колол топором дрова и иногда топил баню. Я любил колоть дрова. Это было одно из моих любимых занятий. Когда я орудовал топором, я чувствовал себя лесорубом, который валит вековые сосны и кедры в глубине далекой тайги, где от стука дятлов дрожит воздух, где с грохотом падают срубленные деревья, пронизывая воздух запахом свежей и сочной сосновой коры. Я колол дрова и забывал на какое-то время о моем изгнании из родных мест, где я родился и вырос. Я колол дрова, а из окна глядел на меня мой маленький сын Саид, улыбаясь и махая мне ручкой.
Проклятое изгнание не пощадило даже моих сыновей, лишив их друзей, которые остались на родине. У Саида здесь не было друзей. Он играл один, и, глядя на него, я чувствовал, как на глаза мои наворачиваются слезы. Жалко мне было сына.
Я думал о своей прошедшей жизни, которая было похожа на трагикомедию. Если хорошенько подумать, то мне представляется, что я был врожденным оппозиционером. Помню, я часто играл в футбол со своими друзьями во дворе старого, заброшенного свинарника, который располагался на берегу реки Карадарьи, где в маленьком хуторе жили каракалпаки. Хутор находился недалеко от глубоких оврагов и ущелий. Какие высокие тополя росли тогда в этом хуторе! Как шумели воробьи, оглушая своим щебетаньем всю окрестность, когда садилось солнце, скрываясь за горами Тянь-Шаня, господи!
Я вспоминаю, как-то раз мы, ребята с нашей округи, долго играли футбол, не заметив, как стало вечереть, и возвращались по пыльной дорогой домой, голодные, усталые и довольные. Приближаясь к дому, я вспомнил о заданиях, которые дал мне отец, и в сердце моем тоже начали опускаться сумерки. Отец у меня был строгим, и я чувствовал всегда его пытливый взгляд и боялся его. Я хотел зайти в дом тихо и незаметно, продвигаясь на цыпочках, как аист в рисовом поле, который шагает осторожно, чтобы не вспугнуть лягушек, надеясь полакомиться ими. Но тут вдруг появился отец и - хоп! - я попался. Начался "суд" надо мной, в котором отец единолично был одновременно и прокурором, и судьей. Он вынес мне суровый приговор и определил наказание. Лишённый адвокатов, я оказался на улице. В такие моменты я знал, что мне делать. Не раздумывая долго, я пошёл к дедушке с бабушкой, которые любили и жалели меня. Я попросил у них политическое убежище, и они, не требуя особых документов, дали мне убежище. Помывшись, я сел на курпачу обильного дастархана*. Накормив меня, бабушка постелила мне мягкую постель с пуховой подушкой и, поцеловав меня в лоб, пожелала мне спокойной ночи.
Низкий дом, где жили дедушка с бабушкой, имел глиняный пол, на котором была расстелена мягкая солома, покрытая ковром. Человек, который наступал на этот ковер, чувствовал себя человеком, стоящим над огромной резиновой грелкой с теплой водой. Смотрю - дедушка мой сидит и при свете керосиновой лампы читает какую-то книгу с пожелтевшими страницами, надев очки с овальной оправой, какие люди носили во времена Антона Павловича Чехова. Бабушка латала белый яктак*, похожий на японское мужское кимоно моего деда. В лачуге царила такая арктическая тишина, что я слышал громкое, ритмичное тиканье старинных часов, похожих на голос ящерицы Геккона, которая жила в щелях не отштукатуренных стен и в сумраках охотилась за мотыльками. Дед мой в то время пас колхозных лошадей. Хотя он был пастухом лошадей, он был большим ученым, то есть муллой, который знал наизусть "Куръони Карим" и умел правильно трактовать ояты из этой священной Книги мусульман. Как он гонял лошадей на водопой! Какие были красивые лошади! Красные, белые, черные, серые, пятнистые! Как они пили воду отражаясь в воде арыка, шевеля своими смешными губами и храпя, у края арыка, где мы купались, где на ветру шумели высокие зеленые ивы и стройные тополя! Как эти лошади скакали дробя своими копытами по наших улиц, теребя на вольном ветру свои гривы словно разноцветные флаги государств мира у задании ООН!
Дед мой был стариком высокого роста, худого телосложения и с короткой бородой. А бабушка моя - напротив, была низкорослая и полная. Дедушка с бабушкой напоминали мне Дон Кихота с Санчо Пансой. Но, несмотря на различие, жили они дружно. Когда бабушка смеялась, во рту у неё виднелся один единственный сохранившийся зуб, как у зевающего бегемота. Лежа в постели, я глядел в окно низкой лачуги.
За окном сияла огромная луна, тихо поднимаясь из-за деревьев. Неподалёку стояло огромное дерево бака терек*- белый тополь, который принадлежал соседке дедушки с бабушкой по имени Куки-хола, то есть тетя Куки. Это была чересчур худая женщина, кривая на одну руку, которая высохла, к тому же она была почти без нижней челюсти и слепая на один глаз. Слепой глаз её был похож на белый камень, торчащий из щели в заборе. С непривычки, человек, увидев её в первый раз, упал бы в обморок от сильного испуга. Но эта одинокая старуха была доброй, любила детей, и мы, дети, тоже любили её и не боялись её внешнего вида. Было ли имя Куки её псевдонимом или настоящим именем, я до сих пор не знаю. Знал только, что она всю жизнь ждала своего любимого мужа, который ушёл на фронт и не вернулся домой после второй мировой войны. Она всё время ждала его, так и не выйдя замуж. Тетя Куки хотя была внешне некрасивая, но она была самой красивой женщиной внутри, то есть в душе. Я часто вспоминаю тётю и её дом с низким окном, где вечерами за окном грустно тлела керосиновая лампа, освещая её грустное лицо, покрытое тенью одиночества. Я лежал на постели и думал о ней, но тут неожиданно дед, сняв с глаз очки с круглой оправой, сказал бабушке:
- Ну, старуха, кончай штопать! Ты ляжешь спать, в конце концов, или нет, латтапарст! Если честно, я до этого никогда не слышал такое смешное слово как латтапараст и не знал, что оно означает Женщина, которая любит тряпки. Я чуть не захохотал. Еле удержался. Я давил свой смех так, что от напряжения весь покраснел до самой шеи, набрав полный рот воздуха. Сижу и думаю, не дай бог, я захохочу, ведь они тоже могут выгнать меня из своей лачуги. Куда я пойду, на ночь глядя. Но я не смог удержать себя и взорвался. Захохотал. Смотрю, дедушка с бабушкой тоже смеются. При свете керосиновой лампы я снова увидел единственный сохранившийся у бабушки зуб, и ещё сильнее начал смеяться. Сам шайтан алайхуллаъна попутал меня. Смеюсь - и не могу остановиться. Тогда дедушка снова сделал серьезный вид и, глядя на свои ногти, как бы подавляя смех, сказал:
- Астагфируллах, Астагфируллах!*
И мы перестали смеяться. Потом, потушив керосиновую лампу, легли спать. Утром после завтрака дед мой взял меня за руки и депортировал меня обратно, то есть отвёл домой.



Утрата



Если я не расскажу о моей бедной маме, которая ушла из жизни совсем молодой, когда я был ещё ребенком, то я думаю, что вместе со мной тяжким грузом на моей шее уйдет в вечность мой огромный долг.
Когда моя мама заболела, моя бабушка Магфират, взяв меня на руки и глотая горькие слезы, увезла её к себе домой.
Мой отец был хорошим плотником и столяром, и он каждый день с утра до вечера работал, не покладая рук, у богатых клиентов. Однажды он сказал родителям моей мамы, что их дочь болеет вот уже несколько месяцев, и у него нет времени, чтобы каждый день заботится о ней. Пусть лучше она побудет у них, пока не выздоровеет. Они согласились и увезли маму вместе со мной. Мой брат остался с отцом, а когда отца не было дома, он жил в основном у дедушки Абдусалама. Потом мой отец решил жениться на другой женщине. Узнав об этом, моя тетя Муборак привела меня к отцу.
- Раз ты решил жениться на другой женщине, - сказала она ему, то пусть тогда твоя новая жена воспитывает твоего ребенка.
Через день младший брат моего отца Фазлетдин отвез меня обратно к моей маме. Мамины родственники снова отвели меня к отцу. Младший брат моего отца снова хотел обратно отвезти меня к моей маме, но его остановил мой дед Сайид Абдусалам который, крепко отругав младшего брата моего отца, взял меня к себе. Меня начала воспитывать старшая сестра моего отца Патила, которая разошлась с мужем. Спустя несколько месяцев она снова вышла замуж за многодетного человека по имени Исман, и я остался с моей бабушкой Фатимой. Потом, когда отец мой женился на другой женщине, мы с братом стали жить у нашей мачехи.
Услышав о женитьбе отца, мама просто начала гореть в огне ревности, и её болезнь усилилась. Я в это время с моими друзьями пас коров в тугаях*, которые росли на берегу реки Карадарья.
Помню, мы с моим другом детства Эркином переводили коров через мелководье на другую сторону реки, где росла сочные трава . Коровы паслись, жуя траву и лениво разгоняя хвостами и ушами надоедливых мух. На их спинах и на макушках их острых рогов сидели птицы, беззаботно катаясь на них по среднеазиатскому лесу, где растут дикие тополя, карагачи, степные можжевельники и лохи. Вдалеке виднелись глубокие ущелья и овраги. Внизу бурлила мощная вода, сверкая издалека серебром, словно кривая сабля непобедимых, доблестных воинов великого Тамерлана. На песчаном берегу вили гнёзда прямо на горячем песке крикливые чайки, которые летали в воздухе и дружно кричали, скользя на ветру над бурлящей водой. Когда мы подходили ближе к их гнёздам, они стаями совершали налеты на нас словно вражеские бомбардировщики, норовя клюнуть нас в голову. Так они защищали гнёзда своих птенцов и охраняли свою территорию. Иногда мне снятся эти райские места моей Родины, где родила меня моя мама. Я страшно скучаю по этим местам, и мне очень хочется вернуться туда. Но это невозможно. Недавно я разговаривал с отцом по телефону. После того, как мы поздоровались, он спросил меня:
- Где ты ходишь, сынок? Почему не приходишь?
- Отец, я не могу вернутся туда. Если появлюсь там, то меня посадят в тюрьму - сказал я.
- За что? Ты что, убил кого-нибудь? - спросил отец.
- Нет, я никого не убивал. Они посадят меня за правду - ответил я и не мог больше говорить.
Слезы невольно наворачивались на мои глаза, затуманивая надпись на стене кабины для переговоров.
- Эх, сынок, зачем ты вмешиваешься в политику. Теперь вот скитаешься в чужих краях вместе со своими детьми. Неужели ты не можешь жить, не вмешиваясь в политику, как другие нормальные люди. Ну, что же, может это воля Всевышнего. Пусть Аллах сохранить тебя и твоих детей, где бы ты ни был, сынок - благословил меня отец.
Он плакал.
Но об этом я расскажу позже. А сейчас я хочу остановиться на событии, которое связано с кончиной моей бедной мамы.
Было знойное лето. Я, как всегда, с друзьями пас коров у подножья высоких каньонов. Вдруг на дороге в стороне дамбы поднялась пыль. Глядим, кто-то едет в нашу сторону на велосипеде. Когда человек приблизился, я узнал его. Это был мой дядя. Оставив свой велосипед, он подошел ко мне, поздоровался и сказал.
- Давай, племянник, собирайся. Поедем к твоей маме. Она соскучилась по тебе и хочет видеть тебя.
- Нет, я сейчас не могу. Я должен пасти корову - сказал я ему.
Дядя рассердился, и, оставив мою корову моим друзьям, посадил меня на велосипед, и мы поехали. Пришли домой. Оттуда в кузове грузовика поехали дальше вместе с мамой моего отца, то есть с бабушкой, и с моим братом. По дороге бабушка плакала, поглаживая мою голову. К сожалению, когда мы приехали, мама к тому времени уже ушла из жизни. Бедная, лежала в постели с закрытыми глазами.
Бабушки и мои тети плакали, тихо роняя слезы и поглаживая наши головы.
- Пусть они увидят свою маму в последний раз и попрощаются с ней - сказал кто-то.
Я боялся подойти к маме. Но брат мой подошел к ней и обнял её. Видимо, он сильно соскучился по ней. Все хором заревели, увидев эту трагическую сцену.
- Вы не успели увидеться с вашей мамой, бедные мои - сказала моя бабушка, роняя слезы. Они плакали долго. Потом мы вышли во двор. После этого, в соответствии с мусульманским обрядом похорон гассалы (омывающие усопшего перед тем, как завернуть в саван) омыли мою маму и, завернув в белый саван, положили в тобут (специальные деревянные носилки, на которых умерших несут на кладбище). Теперь мы стояли, окружив тобут моей мамы. Бабушки с тетями громко плакали. К ним присоединились мои дяди - Машраб и Мухаммад. Смотрю, мой младший дядя Мухаммад, который в те времена активно играл в азартные игры, в кости, вместо того чтобы плакать, ест комковой сахар - рафинад украинского производства.
- Дядя, дай мне тоже сахара - сказал я, глядя на дядю Мухаммада.
Но тут выяснилась, что сахар, который белел во рту моего дяди, оказался совсем не сахаром. Это белели зубы дяди, когда он плакал с искаженным от горя лицом. Снова меня шайтан попутал. Я начал глухо смеяться. Смеюсь молча, тряся плечами, и не могу остановиться. Увидев это, старшая тетя Муборак ткнула меня пальцем, потом сердито схватила меня за ухо и начала дергать:
- Ты чего смеешься а, каменное сердце! - прошипела она, - Плачь! Плачь, говорю...
А я все смеялся. И, оказывается, зря я смеялся . Я, дурак, не знал тогда и не понимал, что потерял свою маму навсегда и больше не увижу её никогда.



 

 

 

Подробнее...

 

Холдор Вулкан

Диалект дождевого языка

 



Осенее небо океан бескрайный,
Облака плавать умеют.
Поредели деревья не заметно,
Осень постепенно зимеет.



Последный лист, последная страница,
Теперь до весны подождем.
Слышите, на непонятном языке ,
Окно разговаривает с дождем.



Какой то трескучый диалект,
Они говорят про какого то царя.
О Мцыри, которого царевна поцарапала,
В псарне царского псаря.

 

 

 

 

08/06/2014.

8:29 вечера.

Канада.

 

 
Еще статьи...